Август, 2003 год. Мне 15 лет, у меня есть девушка. Не важно, какая — я бесконечно горд собой от того, что она вообще есть. Но все же она хорошая. Её зовут Марина, она моя ровесница.

Мы идём от Инженерного озера по учебному центру. Я с Мариной иду, держась за руку. С нами Женя, которого мы зовём, как и всех Жень, Джоном, Саша, которого, по его собственному предпочтению, мы зовём Шпик, и Вика, которую мы зовём Вика и которая лучшая подруга Марины.

Мы идём не коротким путём, а длинной петлёй, огибающей берег озера, через площадку, на которой ежегодно обосновывается лагерь КМБ. Там стоят ветхие бараки в форме арок, укутанные шифером. Здесь неподалёку дорожные рабочие уже приступили к строительству большой магистрали, пробивающейся от Берлинского моста на юг. Совсем скоро эта трасса свернёт на юго-запад и помчится в Эльблонг. Но сейчас это лишь длинный песчаный хребет, местами покрывающийся асфальтной коркой.

Жарко. На мне джинсы-клёш, светлая, обтягивающая мой тощий торс футболка, сандали поверх носков и крутые спортивные очки с рыжими стёклами. Этим летом я впервые за долгое время так модно приоделся— прежде я был одет во что попало, так как денег у родителей на новые шмотки не было. Теперь же я чувствую себя мужиком мечты, комплексы подавлены безвкусным одеянием.

Сразу за лагерем КМБ я увидел огромный стог сухого сена. Он выше меня вдвое и меня притягивает его блекло-жёлтая сухость. Попросил друзей и Марину подождать на дороге, сам сошёл с неё и направился к стогу. Мне безумно хочется его поджечь. Я вытащил коробок спичек, но не стал прибегать к простому методу поджога (зажечь спичку и аккуратно, укрывая пламя от возможного ветра, поднести её к нужному месту), я решил швырнуть разгорающуюся спичку с расстояния в два-три метра. Чиркнул, и пока пламя, шипя, разъедает серу и его трудно сбить, швыряю в сено. Спичка отскочила от стога и  упала на лысую почву, постепенно догорев.

— Миша, на хрена ты это делаешь? Пойдём! — кричит мне кто-то из моих спутников.

— Да стойте! 10 секунд.

— Зачем? Не надо!

А мне наплевать. Я не представляю, что криминального в том, что я затеял. Я швыряю ещё одну спичку, но снова неудача. Ещё одну и ещё. Раза с пятого спичка влетела в самое основание стога, и пламя, пощёлкивая, начало карабкаться вверх.

— Всё! Можем идти!

Я вернулся к друзьям, и мы продолжаем путь. Я иногда посматриваю на полыхающий стог, остающийся позади нас, мне нравится то, как он горит. Мы не спеша передвигаемся по дороге, обсуждая  разные темы, шутим, смеёмся. Горящий стог уже исчезает из вида, и мы заметили с его стороны догоняющего нас велосипедиста.

— Это косарь, — предположил кто-то. — Он, скорее всего, из-за сена.

— Да просто мимо едет, — успокаиваю я.

Велосипедист перегнал нас на пять метров и спешился. На вид ему лет шестьдесят, но я уверен, что он моложе. Может даже сорок. Его волосы ещё тёмные. Его загоревшее лицо изрезано морщинами. У глаз морщины выглядят как зарубки. Он худощавый и низкорослый. Он недоволен.

— Кто поджёг сено?

Я вижу, что друзья мои с глупым видом пересматриваются.

— Какое сено? — спрашиваю я.

— Там сгорел стог сена, кто его поджёг?

— Мы не видели. Может, рабочие?

— Точно не вы?

— Да точно! Зачем нам это?

Он всмотрелся в мои глаза. Смотрит. Пару секунд смотрит. Мне они дались тяжело. Он взобрался на велосипед и покатил обратно. Мы молчим до тех пор, пока не появится уверенность, что он не услышит то, как мы с облегчением вздыхаем.

— Миша, ты дебил! — отметил Джон.

— Да что такого? На хрена ему это сено?

— Да вот нужно, как видишь.

Но беда, по-видимому, миновала, и мы продолжаем путь. Только мы успели сменить тему, как нас снова нагнал косарь. Мы отвлеклись и не заметили, что он подъехал. Он снова обгоняет нас на несколько метров и спешивается. В его руке вилы с длинным черенком. Достаточно длинным, чтобы забрасывать сено на самую макушку сожженного мной стога.

— Сволочи! Кто спалил моё сено? — он в ярости.

— Да не трогали мы ваше сено, на кой чёрт оно нам сдалось?

— Хватит врать! Рабочие сказали, что кроме вас там больше никто не проходил!

— И что? Так может, сами эти рабочие и спалили ваше сено?

— Они работают, у сена ошивались только вы. Хватит врать, суки! Говорите! Кто? — он в сомнениях, но всё же почти уверен. Хороший человек до  последнего остерегается карать невиновного. Он допускает истинность лжи, если не поймал мерзавца за руку.

Мне в голову повалились возможные объяснения воспламенения сена.

— Оно могло возгореться само, — предлагаю я. — Стекло от какой-нибудь битой бутылки могло сфокусировать на сухую траву солнечные лучи — и всё. Или капля росы.

Конечно с каплей росы во второй половине дня гипотеза натянутая, но и без этих глупых увёрток я уже раскрыт. Я — единственный, кто пытается вывернуться, остальные молчат.  Эта моя активность, вместе с тем фактом, что кроме нас действительно никто у стога не бродил, дали косарю довольно ясно понять: этот попугай оправдывается один, потому что подпалил он, а остальные молчат, потому что знают это. Наверное, именно так он себе всё это и представляет.

Злость в его глазах уже пузырится, на «презумпцию невиновности» терпения уже не хватает. Он ухватил черенок под самые вилы и, широко взмахнув им, крепко заехал мне по левому бедру. Может, он правша и попал по мне, потому что я стоял справа ото всех, а может, он по мне и целил. Кто-то из девчонок вскрикнул. Мне удалось схватить черенок и я держу его.

— Что вы делаете? Мы же сказали, что это не мы! — закричал я.

— Дай сюда вилы, сволочь! — шипит он, пытаясь выдернуть из моей хватки черенок.

Я понял, что дальше разговор уже не пойдёт. Надо бежать.

— Бежим! — кричу я.

Ребята рванули в правильную сторону — в сторону института через поле, исключив погоню на велосипеде. Я отталкиваю черенок и бросаюсь в кросс по полю. Я слышу, что он не стал сдаваться из-за разницы в возрасте и бежит аккурат позади меня, и в его руке по-прежнему вилы. Я перескакиваю в один хороший прыжок овраг в четырёхметровую ширину, он не может. Я чувствую, что он начал отставать из-за этого. Но не только он. На следующем овраге в прыжке срывается в овраг Марина. Он ухватился за эту неудачу.

— Миша! Стой! Помоги! — кричит уже позади Марина.

Он схватил её. Разъярённый мужик с вилами в руках схватил Марину за руку и держит, глядя мне в глаза. Я рванул назад, быстро подскочил и ухватился левой рукой за вилы, которые он стоймя держит в правой руке, а левой крепко сжимает предплечье Марины.

— Не тронь девчонку! — крикнул я, запыхаясь.

— Ты поджёг? — спрашивает он, тоже запыхаясь. — Ты ведь, да?

— Нет, не я! И никто из нас! У тебя, мужик, крыша едет? Что сжимаешь ей руку? Отпусти её! Не надо нам твоё сено, не жгли мы его!

Я смотрю на него. Он расплывается в разводах пота с волос на очках. Он не успокаивается.

— Врёшь, сволочь! Это ты!

— Да плевать я хотел на то, что ты там себе придумал! Рабочие тебе наврали! Сами, наверное, спалили.

Ему надоел этот спор. Он устал — набегался, накричался. Доказать нельзя, не наказать — горько.

Он отпустил вилы и Марину одновременно. Высвободившаяся правая рука, спрессованная в кулак, с хлёстким щелчком влетела мне в челюсть. В этот момент я услышал громче всего этот щелчок и испуганный крик Марины. Ударом меня отбросило вправо и назад, я вижу как слетают мои рыжие очки и я продолжаю движение по удару, чтобы их догнать и схватить. Я поднимаю очки с земли и, повернувшись, вижу, что он, не торопясь, переходит овраг и направляется к велосипеду. Марина бежит уже далеко. Я побежал за ней, к остальным.

Мы сошлись на дороге, идущей вдоль автосервиса и института. Я справляюсь о состоянии Марины. Всё вроде хорошо. Всем даже как-то весело от такого приключения. Через пять минут мы видим косаря на велосипеде в полукиллометре от нас.

— Блин, он опять за нами едет! — предположил Шпик.

— Бежим наверх, — сказал я.

Мы взобрались на песчаную насыпь строящейся трассы. Залегли. Ждём.

Он проехал мимо. Мы снова вздыхаем. Теперь мы направляемся домой.

Уже 12 лет прошло. Сегодня я не могу понять, почему Женю мы звали Джоном? Ведь Джон — это Иван. Да и что крутого в том, что тебя называют солёно-копчёным салом?

Зато теперь я понимаю, что сено, которое за весь жаркий день накосил этот не по годам выносливый мужик, трудолюбивый мужик, судя по размерам стога, он заготавливал для своей скотины на зиму или на продажу, чтобы кормиться и, наверняка, чтобы кого-то кормить.

Я помню, как меня хвалили за то, что я не бросил в беде Марину и принял удар на себя. Я даже сам этим хвалился. Я любил рассказывать эту историю в те юные годы.

Я помню, как однажды в троллейбусе, стоя у заднего окна, я увидел его на велосипеде, едущего по Емельянова в ту же сторону. Я помню, что почувствовал страх. Я отошёл от окна, чтобы он не приметил меня.

Но ничего я на себя не принимал. Наоборот, я подставил под удар всех, особенно Марину. Я рад, что в бедро черенком получил я и что смачный тумак влетел в мою челюсть. Я рад, что у этого работящего косаря ясный ум — так быстро провёл следствие, и никто не пострадал, кроме свиньи, которая этого заслужила.